Песня дня:      Скажите, девушки    



  

Я ЗНАЛ, КОМУ ПОЮ


Ты нужен всем
В этом счастье человека. Артиста


Моя жизнь отдана зрителю, и мой зрительный зал -- это вся наша страна. Я
могу так сказать не только потому, что изъездил ее вдоль и поперек, -- это
право дали мне и письма, которые приходили ко мне со всех концов необъятной
нашей Родины. Их накопилось у меня несколько больших ящиков. Я получал их
всю жизнь. Они начали приходить с тех пор, как я стал опереточным артистом
в Ленинграде, и приходят до сих пор. После очередной премьеры или концерта
по радио их количество значительно увеличивалось.
"Письма, -- как сказал поэт, -- пишут разные: слезные, болезные, иногда
прекрасные, чаще бесполезные". Я думаю, что для артиста бесполезных писем
не бывает. Даже если в них избитые слова поклонников -- "кумир", "мечта",
"идеал", "бог", -- они подтверждение того, что твоим искусством взволновано
еще одно человеческое сердце.
Правда, в молодости, когда столько планов и замыслов требует
осуществления, когда времени не хватает и ты разрываешься на части, их
количество приводило меня порой в отчаяние, даже раздражало: ведь на них
надо было отвечать, больше того, надо было что-то делать -- ибо они
содержали в себе самые разнообразные просьбы, заставляющие куда-то звонить,
что-то доставать, кому-то посылать. Одному с этим справиться было
невозможно, и мне помогала моя семья.
А письма действительно были разные, написанные почерком старательно
ученическим или небрежным, убористо или размашисто, каллиграфически или
коряво, тщательно или наскоро, письменными или печатными буквами, порой
просто с типографской ровностью. Это были письма коллективные и
индивидуальные, написанные литературно и безграмотно, вдохновенно и сухо,
деловито и лирично, в стихах и в прозе. Это были письма озабоченные,
ободряющие, забавные, смешные, нелепые, серьезные, шутливые, бесцеремонные,
нахальные, злобные, оскорбительные, обидные, трогательные, нежные,
негодующие -- и нет для меня на свете ничего дороже этих писем, писем моих
зрителей. Со временем я понял, какое это богатство. Для меня это документы
эпохи. И думаю, не только для меня. Не надо специально смотреть на дату --
по их стилю, настроению, точке зрения тотчас же почувствуешь, к какому
периоду нашей жизни то или иное письмо относится.
Вот, например, записка, переданная мне во время концерта: "Мы, группа
рабочих завода Кр. Треугольник, Кр. Заря, Кр. Путиловец, шлем Вам,
подлинному пролетарскому артисту, наш пролетарский привет! Мы далеки от
мысли посылать вам живые цветы, т. к. это буржуазная манера, а мы выражаем
Вам свою благодарность простым пролетарским спасибо".
В каждом письме -- характер автора. Уж одним этим они могут быть ценны:
сотни характеров, стремлений, состояний, желаний, просьб -- стихийный
автопортрет народа. Этот портрет всегда был передо мной -- я знал, кому
пою.
Эти письма мне симпатичны еще и потому, что в них встречается немало
забавного, хотя авторы об этом вовсе не заботились.
Забавность начиналась чаще всего уже с адреса. Адреса на конвертах
бывали самые неожиданные, и в них тоже выражалось отношение автора к
адресату. Большинство конвертов было, конечно, оформлено по всем правилам:
город, улица, дом, квартира, имя, фамилия. Но одесситы писали на конвертах
"Одесскому консулу в столице Леониду Утесову"; те, кто не знал адреса,
полагались на почту и прямо обращались к ней: "Почтальоны города Москвы,
прошу передать письмо Утесову Леониду"; некоторые писали просто "Москва,
Леониду Утесову", а то и вовсе без города "Леониду Утесову", иногда
уточняли: "Большой театр. Утесову", "Союз писателей", "Справочное бюро",
"Театр Утесова", "Композитору Утесову", "Комитет искусств", или "Самому
веселому артисту", "Самому популярному певцу", один раз даже "Профессору".
Иногда стояла пометка "Заказное и важное". Некоторые письма из Москвы были
посланы в Одессу, откуда они снова возвращались в Москву и тогда уже
попадали ко мне.
Любопытно, после того как телевидение показало фильм "С песней по
жизни", а в нем кадр с двухэтажным домом в Трехугольном переулке Одессы и
номер дома, по этому адресу, но только в город Москву, стали приходить
пачки писем. Но так как такого адреса в Москве нет, то письма приходили
все-таки ко мне. Но и в одесский Трехугольный переулок, дом 11, пришло
около сотни писем из Москвы и других городов.
Я приношу искреннюю благодарность почте за то, что эти письма всегда
меня находили, даже если я на них назывался "Леонид Сергеевич" или "Леонид
Николаевич".
Потому и были разными эти письма, что писали их разные люди: рабочие и
школьники, военные и учителя, бухгалтеры и колхозники, инженеры и
строители, полярники и геологи, люди без определенных занятий и даже
заключенные.
Много писем приходило от самодеятельных коллективов и участников
самодеятельности, которые сообщали, что "на смотре будут петь песни только
из "Веселых ребят", просили совета, как лучше поставить концерт, составить
оркестр, исполнить ту или иную песню, подобрать репертуар, просили выслать
ноты, слова песен, пластинки, помочь обзавестись музыкальными
инструментами. На эти письма я всегда отвечал, как мог, помогал, радуясь
тому, что столько повсюду любителей стремятся овладеть искусством
исполнения как можно профессиональнее. Многие просили прослушать их, дать
совет, как развивать свой талант, помочь поступить учиться в музыкальную
школу, взять в свой джаз. "Здравствуй, дядя Леня! Мне шестнадцать лет, я
играю на саксофоне в уфимском кинотеатре "Яналиф" в составе джаз-оркестра
из тринадцати человек. Хочу я поступить в музыкальный техникум, но не
принимают, потому что нет класса саксофона. Вообще все старые музыканты в
техникуме считают джаз вредом человечества в нашей стране.
Я этому не верю, дядя Леня, не может этого быть. Жалко, что нет у меня
учителя, я сам узнал пальцовку и научился играть.
Дядя Леня, я сам из Куйбышевского детдома, потому что у меня нет
родителей. Саксофона я своего не имею. С горем пополам купил кларнет.
Возьмите меня к себе. Прошу вас своей детской душой, чтобы вы сделали из
меня мирового саксофониста".
Писем с просьбами выслать слова, ноты, пластинки -- сотни. Многие
жалуются, что ничего этого в их городе или селе до сих пор достать
невозможно. "Пришлите, отец так любит "Раскинулось море широко". Военный
врач с Сахалина писал мне до войны, что у них там нет даже радио -- "Прошу
прислать парочку пластинок, хотя бы с трещинкой". "Чаще исполняйте песни,
-- пишут моряки, -- а то мы ходим и насвистываем "Часы пока идут", а
дальше, чем "маятник качается", не запомнили". "Возродите "Бороду", не
слышал ее с сорок восьмого года".
Просьб исполнить по радио ту или иную песню всегда было очень много. 19
ноября 1937 года мне принесли домой радиограмму: "В редакцию Последних
известий радио. 21 ноября отмечаем полгода дрейфа. Очень просим через
радиостанцию имени Коминтерна вечером организовать концерт замечательного
джаза Утесова с его новейшим репертуаром. Перед концертом желательно
услышать выступления наших жен. Сердечный привет. Папанин, Кренкель,
Ширшов, Федоров". На другой день после нашего выступления с Северного
полюса пришла еще одна радиограмма: "С волнением и радостью слушали вас,
наши закопченные физиономии улыбались поистине очаровательно. Большое
спасибо, горячий привет искрящемуся ансамблю. Папанин, Кренкель, Федоров,
Ширшов".
И в мирное время, а особенно во время войны много писем приходило от
военных. Они сообщали мне впечатления от концертов, просили исполнить ту
или иную песню, прислать слова, написать заметку во фронтовую газету.
Особенно дороги для меня такие, например, сообщения: "Одессит Мишка", --
написал один майор, -- заставляет разить врага наповал оружием, нет оружия
-- руками, перебиты руки -- зубами". Бойцы другой части сообщали, что
"Одессита Мишку" и "Барона фон дер Пшик" солдаты называют "утесовскими
минометами". Третьи пишут: "Мы приравниваем ваши пластинки к статьям
Эренбурга, которые никогда не позволяем себе раскуривать". А разве не
драгоценно такое письмо: "Когда я был на фронте, -- писал солдат уже после
войны, -- у меня на груди был ваш портрет, он был мне так же дорог, как
фотографии возлюбленной и родных".
Во множестве писем мои слушатели сообщали мне самые разные сведения:
свое мнение о моем исполнении и репертуаре, события своей и моей жизни.
Например: "Весь Ленинград поет те песни, которые поете вы"; или: "Александр
Павлов из Ленинграда устраивает вечера звукозаписи эстрадной музыки, у него
есть такие ваши пластинки, о которых вы и сами не помните". Рассказывают о
своих семейных радостях и горестях, удачах и неудачах, заботах и болезнях.
Один парнишка жалуется, что у него никого нет и ему некому писать, поэтому
он будет писать мне. "Дочь степей Мария Прохорова" делится своей тоской и
сообщает, что "в пустыне нет никакой природы" и она "жаждет приехать в
Москву". Передают, что Ботвинник назвал фильм "Веселые ребята" "лучезарным
фильмом". Жалуются, что я "очень дорого беру за билеты". Негодуют и
воспитывают: "Я простой рабочий и удивился, узнав, что есть люди с
капиталистическими замашками -- гонятся за деньгами, жадны до без конца на
деньги"; и уточняет -- "это вы". Прислав мне доплатное письмо, он, наверно,
хотел перевоспитать меня или заставить разориться. Юноша, только что
окончивший школу, предлагает дружить, хотя и понимает разницу в возрасте:
"Еще когда учился в школе, хотел с вами познакомиться, но не решался".
Рассказывают историю Дерибаса, в честь которого названа улица в Одессе.
Один лихой парень признается, что в своей компании он "много и красиво
хвастал, врал, как был вашим шофером -- но все только хорошее, складно
заливал, приобретая у ребят авторитет. Извините за баловство". Поздравляют:
"Народного артиста поздравляем званием заслуженного деятеля искусств".
Профессор Тарле -- это письмо 1933 года -- рекомендует мне использовать
произведения Беранже и выражает уверенность, что у меня это хорошо
получится. Открывают все новых и новых авторов песни "Раскинулось море
широко", и мне уже начинает казаться, что авторов у этой песни больше, чем
"детей лейтенанта Шмидта". Одесситы уведомляют: "Одессу не покоришь
"Кичманом", она все это знает". Рабочий Кольчугинского завода спрашивает:
"Почему вы все играете в Москве, Ленинграде и других крупных городах. Вы по
духу близки рабочему классу, и клубы у нас теперь хорошие".
Немало писем приходило с различными предложениями, просьбами, а то и
требованиями. "Я шесть раз смотрел фильм "Веселые ребята". Потрудись
написать песню, когда сидишь на сукЕ". "Товарищ Утесов! Почему вы никогда
сколько бы вас ни просили, не исполняете свои песни на бис. Это немного
высокомерно... Почему-то стахановцы на производстве выполняют в несколько
раз свои нормы..." Утверждают, что "ария Синодала из "Демона" сама
напрашивается на джазовую аранжировку, и вряд ли даже Рубинштейн был бы
шокирован Вашей интерпретацией".
Большинство просит, как я уже говорил, пластинки, некоторые сразу оптом:
"Пришлите патефон и двадцать пластинок". Один мальчик, которому родители не
купили инструмента, попросил подарить ему аккордеон, который, он видел,
подарили мне в передаче "В гостях у Утесова". Ученику 4 "А" класса хочется
увидеть Москву, метро, Музей Революции, Музей Ленина, цирк и зоопарк. "Все
это я видел только на картинках. Люблю песни, которые ты поешь с твоей
дочкой Эдит. Помоги посмотреть Москву, пришли рублишек 80..." И еще: "Для
приезда в Москву, не требуем, а если есть, пришлите 1000..." (потом один
нолик зачеркнули). "Дайте в долг пять-десять тысяч рублей. Каждый год буду
отдавать по тысяче -- сколько тысяч, столько лет". Попадаются и вовсе
бесцеремонные субъекты: "В часы досуга я и мой кореш пришли к мысли
обратиться к Вам за советом... куда поехать в отпуск... мы решили приехать
к Вам... в нашем обществе истинных пролетариев вы вспомните свою
молодость". "Мне нужно решить вопросы личного характера. Приеду к вам в
гости -- без приглашения. Чтобы быстрее приехать -- пришлите денег". Один
просит "пару копеек тряпчонки купить и за квартиру заплатить за полгода", а
другой -- "на постройку печки и краски, покрасить двери".
Но вообще просьбы были самые неожиданные. Приглашают быть постоянным
членом совета музея искусства и литературы в Никополе; просят адрес и
фотографию Людмилы Зыкиной; старушка умоляет объявить по радио, что банка
малинового варенья, которую она обещала попутчику, -- "уж вас-то он всегда
услышит", -- ждет его; учащиеся горьковского профессионально-технического
училища приглашают в гости, солдаты просят исполнить песню Клима из фильма
"Трактористы"; специальной телеграммой просят: "Из вашего личного фонда
дайте двадцать билетов на ваш концерт, на который мы уже два года не можем
попасть", зовут в крестные отцы. Многие присылают стихи для песен и
исполнения с эстрады, сопровождая их иногда советами. Например, песню о
борьбе за мир "попробуйте с джазом на мотив танго. Перед первой строчкой
желательно два искусственных выстрела, а после второй один". Поэт
спрашивает, брать ли ему "псевдониум А. Есенин", старый рижский музыкант
пишет: "Убедительно прошу вашего распоряжения... ищу комплект струн для
знаменитого рояля... а здесь не знают откуда навита и докуда навита";
убеждают: "живу абсолютно на синкопах и не могу на дальше переносить то,
что я имею на сегодняшний день... и прошусь к вам в джаз"; "Мне стало
известно, что у вас в каждом курортном городе по курорту -- прошу взять
меня хозяйственником". "Просил бы вас не искушать свое величие симфониею,
не то положите на свою память неблагодарность". Иногда просьбы поддерживают
угро зами: "Извиняюсь за ваше беспокойство. Ваше молчание затрагивает мое
самолюбие. Я такая гордая со всеми, а вам пишу третье письмо... Будь
тяжелое под рукой, я бы в вас запустила... Если не получу ответа, кину
камнем прямо в Мюзик-холле".
Слушатели поддерживали меня душевным словом.
"Дорогой Леонид Осипович! На днях я слушал вас по радио, передавали
песни военного времени, и я никак не могу освободиться от мысли, что вы,
видимо, и не представляете себе, какой подвиг вы совершили в те грозные
годы. Так чтоб вы знали об этом -- я вам пишу. И может быть, оттого, что
песен было много и все сразу, я, слушая, ощутил их, как что-то огромное
материальное, на что можно надежно опереться. Ваши песни в тот день
заполнили и душу и все вокруг, отчего мне было и радостно, и грустно.
Хорошо, что вы были, есть и всегда будете с народом".
Постепенно письма сделались моей насущной потребностью. Мне казалось,
что у меня есть постоянный многоликий собеседник, который постоянно
помогает мне в работе. Например, вначале, когда я выступал по радио, мне
казалось, что мой голос, уходя в эфир, бесследно рассеивается, не достигая
людских сердец. Я, актер эстрады, привыкший видеть глаза людей, не ощущал
своих слушателей. Но когда я читал о тишине в кубрике, в землянке, в
комнате общежития, о том, как шикают на шумно входящих во время моего
пения, я словно бы сам начинал проникаться этой обстановкой, чувствовать
ее, под нее подстраиваться.
Благодаря этим письмам я всегда и постоянно чувствовал особое единение с
людьми моей страны, мне казалось, что их мысли, желания, заботы, надежды
пронизывают меня, пропитывают мою жизнь. Это ощущение внимательных глаз
никогда меня не оставляло, ни на сцене, ни в жизни, и помогало чувствовать
себя частицей огромного целого. Мне даже не надо было ждать рецензий с
оценкой каждой новой работы, я сразу же узнавал мнение зрителей
непосредственно от них самих. И понятие "артист принадлежит народу"
постепенно становилось для меня благодаря этим письмам самым что ни на есть
конкретным, практическим, буквальным, а не какой-то риторической фигурой.
Нередко можно слышать жалобы: уходит, дескать, человек от своего дела --
и его забывают. Это обидно, это поистине горько. Но меня миновала чаша сия
-- и этим я счастлив. Уже много лет не выхожу я на сцену, а письма
продолжают приходить, их по-прежнему много. И часто пишут люди, душевные
контакты с которыми у меня установились десятки лет назад, пишут те, кто
писал мне еще детьми, а теперь у них у самих дети.
"Дорогой Леонид Осипович! Пишу письмо вам второй раз в жизни, через 35
лет. В 1931 году меня, одиннадцатилетнего мальчишку, отец впервые взял на
концерт теаджаза под вашим управлением (насколько я помню, он был именно
под вашим управлением, а не руководством). С тех пор я заболел Утесовым
навсегда, и это, наверно, наследственное, ибо мои дети так же горячо любят
вас и ваше сердечно-душевное мастерство и искусство. Я тогда же стал
заниматься музыкой с приятелем, мы учились и через пять лет стали неплохо
играть на струнных инструментах, устраивая концерты во дворе. Конечно,
большинство номеров в программе занимали номера вашего репертуара. И вот в
1937 году мы возомнили себя уже достаточными мастерами, для того чтобы
поступить к Утесову в оркестр, о чем прямо и написали вам в письме, изъявив
готовность немедленно приступить к работе с вами. Когда мы получили от вас
ответ (ваше письмо я хранил, как реликвию, и оно было со мной на фронте и
во время одного из моих ранений оно пропало), мы были огорчены содержанием
-- вы советовали нам еще упорнее учиться, поступить в музыкальное училище и
что, только став всесторонними мастерами, мы сможем играть в оркестре --
нам было обидно, и мы оба забросили музыку совсем. Но потом рассудили, что
вы были правы, и взялись за учебу по музыке, и приятель мой так и пошел по
"музыкальной части", играл в духовом оркестре, затем много лет в джазе при
кинотеатре в Ленинграде. И хотя моя жизнь пошла по другому пути, сугубо
немузыкальному, любовь к музыке осталась навеки".
Или вот еще подобное письмо (оно пришло из деревни Телятенки Тульской
области): "Здравствуйте, Леонид Осипыч! Здравствуйте многие годы! Мне много
лет, но я, грешник, всю свою жизнь люблю джазовую музыку, получив любовь к
ней из ваших рук. Люблю ваши простые песенки, простые, но такие понятные и
очень нужные людям, ну вот, например: "И тот, кто с песней по жизни шагает,
тот никогда и нигде не пропадет!" Я часто думаю о вас: вот так вы с песней
и прошли по жизни, с песней, которая нужна была людям, и как только я
услышу что-нибудь утесовское по радио, так бросаю лопату или грабли и
внимательно прослушаю ваше исполнение. А в общем, спасибо вам за то, что вы
пели для нас, украшая нашу жизнь, помогая бороться с трудностями, коих
немало выпало на нашу долю, причем всяких".
Автор интересной книги по физике "Смотри в корень!", Петр Васильевич
Маковецкий, однажды подаривший мне эту книгу, пишет: "...с тех пор вышло
еще два русских издания и одно украинское, и каждое из них я с радостью
послал бы вам. Но меня удерживает то, что это все-таки физика, а не музыка.
И хотя украинское издание написано на очень музыкальном языке, но
украинскому языку до одесского все-таки далеко. В этом году выйдет
болгарское издание, и тогда я, наверно, не удержусь и вышлю вам, чтобы
похвастаться перед вами своим первым выходом на мировую арену... Извините,
что я все о себе да о себе. Это я отчитываюсь за пятьдесят лет жизни".
Некоторых все еще "мучают" практические вопросы, и они хотят уточнить
факты многолетней давности, видимо, это до сих пор имеет для них какое-то
значение: "Много лет тому назад, в 1926-м как будто году, я дважды был в
театре, который, помнится, назывался "Свободным", -- в Ленинграде. (Был я
тогда еще студентом.) Посмотрел театрализованного "Менделя Маранца" и
старую-старую чудесную комедию "Поташ и Перламутр". В первой вы, Леонид
Осипович, играли, разумеется, самого Менделя. Во второй одну из двух
забавных ролей. Я хорошо помню финал "Менделя", в котором вы говорите
дочери и зятю: "Вы, молодые, станцуйте фокстрот, а мы, старики, конечно,
вальс". Так вот, дорогой Леонид Осипович, вы это были или не вы? Ошибаюсь я
или в самом деле рад был вашей игре еще 46 лет тому назад?"
И конечно, по-прежнему приходят письма, утверждающие непреходящую власть
песни над человеческим сердцем, над памятью:
"Примите мой горячий, дружеский привет... Поздравляю вас, черноморского
запевалу, человека от "до" и до "до", морского, сильного и всеми нами
любимого. Если мы вспоминаем юность огненных лет, то вспоминаем вас...
вспоминаем те минуты между боями, когда вы пели по заявкам. С праздником
вас, дорогой моряк. С днем рождения Советской Армии и Флота".
"...Все и так помнят вас, любят и никогда не забудут ни песен, ни их
исполнителя. Мы ровесники вашего джаза. Ваши песни сопровождают нас с
детских лет..."
...Чувствовать, что ты нужен людям, -- разве не в этом счастье артиста и
человека?

Диски с песнями: Гоп со смыком   Лимончики   Полюшко-поле   Пара гнедых   Жди меня   Одессит Мишка   Лунная рапсодия   Дорогие москвичи   У Чёрного моря   Ах, Одесса моя   Одесский порт   
 Copyright © 2014 - 2017  Leonid-Utesov.ru