Песня дня:      Добрая ночь    



  

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


Юбилей -- не самый приятный день в жизни.
Особенно семидесятилетний. Но жизнь хороша, несмотря на невзгоды.


Когда мне было семь лет, я спросил у матери, сколько лет дяде Ильюше --
был у нас такой знакомый.
-- Сорок, -- сказала она.
У меня даже голова закружилась. Неужели можно столько жить? Оказалось,
что можно даже больше. Как ни трудно в это поверить, мне самому уже больше
восьмидесяти.
А все-таки, много это или мало? Ах, ей-богу, как смотреть. Ведь в
различные периоды жизни время воспринимается по-разному. От рождения до
совершеннолетия я жил долго-долго. А от совершеннолетия к возмужалости
время заметно набирало темп. От возмужалости до солидности, мне кажется,
что оно бежало, а от солидности и по сегодняшний день мчится -- не
удержать. И чем быстрей оно мчится, тем, кажется, короче жизнь. Так что и в
космос не надо улетать, чтобы почувствовать на себе эйнштейновскую теорию
относительности. Может быть, он и открыл ее, вот так же почувствовав
однажды несоразмерность бега времени и жажды жизни?

"Проходит год, как день,
То длится день, как год,
И, оглянувшись, можно убедиться,
Что время то ползет,
То медленно идет,
То будто слишком быстро мчится.

С рождения до двадцати
Года ползут, несмелые,
А с двадцати до тридцати
Они идут умелые,

Вот с тридцати до сорока
Бегут, как ночи белые,
А с сорока и далее
Летят, как угорелые.

Когда года твои ползут,
Ты прыгаешь и бегаешь,
Зато, когда они идут,
Шаг в ногу с ними делаешь.
Когда ж они начнут бежать,
Тебе ходьба -- забота.
А начинают пролетать,
Тебе сидеть охота.

И как бы способ нам найти,
Чтоб в ногу с временем идти?"

Но в восемьдесят лет человек может заставить время повернуть назад -- в
своих воспоминаниях. В прошлую жизнь возвращаешься, как в какую-то
фантастическую страну, и порой невольно начинаешь удивляться: господи,
неужели все это было! И со мной!
Но однажды время для меня как бы остановилось -- это было, когда я в
семидесятый раз отмечал день своего рождения.
Обычно думают, что юбилей -- это самый приятный момент жизни. То есть,
конечно, момент приятный: тебе расточают щедрые похвалы, тебя превозносят,
у тебя отмечают массу достоинств, все клянутся тебе в любви и уважении и
вообще открывают в тебе так много хорошего, что если у тебя есть совесть,
то ты непрерывно краснеешь, что, впрочем, принимается за признак
благодарного волнения.
Юбилеи могут безоговорочно нравиться только тем, кто самую восторженную
похвалу себе воспринимает как истину. Это счастливые люди! Но для тех, кто
всю жизнь прожил в сомнениях относительно своих возможностей, -- юбилеи
мучительно трудны.
Однако хочешь ты или не хочешь, но однажды, вдруг тебе исполняется
семьдесят лет и на тебя обрушивается юбилей. И тогда друзья, собрав твои
истинные и сомнительные достижения, в этот вечер всвозводят в превосходную степень. Говорят и доказывают, какой ты
распрекрасный, а ты сидишь и думаешь: братцы, дорогие, почему же вы мне все
это раньше не говорили, когда мне это было так нужно в трудную минуту, а
выдаете все сразу, в один день. Ах, если бы вы все это равномерно, на
протяжении всей моей жизни выдавали маленькими порциями, честное слово, я
бы по сей день был и бодрее и моложе, а главное, здоровее.
Все это я перечувствовал и пережил, когда мне вот уже поистине стукнуло
семьдесят, пятьдесят пять из которых я "вертелся в различных плоскостях
сцены" (так много лет назад выразился один мой критик), вызывая то восторг,
то неудовольствие, а то и сатирическое осмеяние.
Но в этот торжественный, многолюдный и многословный вечер ни о каком
неудовольствии, а тем паче сатирическом осмеянии и речи не было -- я
получил огромную порцию хвалебных слов. И чувствовал себя ублаженным,
смущенным, а иногда и недоумевающим.
Но была на этом вечере одна счастливая и незабываемая, поистине
прекрасная минута -- с нее он и начался, -- когда министр культуры
Екатерина Алексеевна Фурцева огласила указ о присвоении мне звания
народного артиста Советского Союза. -- Это был первый случай в нашем
многострадальном жанре. Неожиданность этой награды так меня поразила, что я
незаметно для всех глотнул таблетку валидола.
Профессор Павел Александрович Марков, Илья Набатов, Зиновий Гердт,
Аркадий Райкин... Хотя в их речах мои заслуги и достоинства были сильно
преувеличены -- остроумие и выдумка скрашивали этот недостаток.
Порадовали меня и дорогие одесситы. Их посланцы Михаил Водяной и Аркадий
Астахов -- ведь надо же додуматься! -- привезли мне четверть... стеклянную
четверть Черного моря, привезли мне баллон одесского воздуха и, наконец,
привезли мне, что бы вы думали? -- фаршированную рыбу.
Я слушал, старался запомнить все шутки и острые словечки и думал, какое
счастье, что у меня столько друзей, что все они у меня такие добрые,
щедрые, талантливые, а главное, остроумные -- с ними и семидесятилетний
юбилей можно пережить весело.
Конечно, волнение помешало мне запомнить все их остроты и розыгрыши, но
и тут нашлись догадливые люди, они записали этот вечер на пленку и подарили
ее мне. По ней-то я и могу восстановить теперь тот фонтан, тот поток
остроумия, который изливался тогда на меня из переполненного зрительного
зала Театра эстрады.
Я слушал моих серьезно-шутливых ораторов и почему-то думал о том, как
годы уносили с собой беспечное и легкое отношение к искусству только как к
источнику радости, как постепенно появилось и нарастало самое тревожное из
чувств -- чувство ответственности. Вспоминал, как удивляли меня, мальчишку,
старые мастера, которые перед выступлением производили впечатление
мучеников -- не отвечали на вопросы, злились, если к ним кто-нибудь заходил
в уборную. Чуть позже я их жалел, а с годами стал все больше понимать, ибо
и сам испытывал то же.
Что это -- трусость? неуверенность в себе? боязнь посмотреть в глаза
зрителю? Да все вместе взятое, но главное -- чувство ответственности, то
есть обязанность не опуститься ниже того уровня, которого ты уже достиг,
наоборот, хоть немного, но подняться выше, дать чуть больше того, чего от
тебя ждут, к чему привыкли. Обязанность перед кем? -- Прежде всего перед
самим собой.
Перед каждым выступлением во мне с некоторых пор гвоздем сидела мысль: а
справлюсь ли я со зрительным залом, поведу ли его за собой? А вдруг я не
сумею заставить зрителя вступить со мной в сотрудничество?
Воображаемые тревоги всегда страшнее подлинных. В те дни, когда я
выступал, я не жил: не ел, не мог ни с кем разговаривать, все меня
раздражало, мне хотелось лечь в постель, свернуться калачиком и уснуть,
чтобы избавиться от этих мук.
С каждым годом все труднее становилось совладать с этим волнением. Я с
завистью смотрел на тех, кто перед выходом вел спокойные беседы, смеялся, а
по знаку помощника режиссера, как ни в чем не бывало, выпархивал на сцену.
Ах, научиться бы и мне смотреть на свои выступления, как на нечто
совершенно обыденное. Может быть, потому и охватывает такая лихорадка, что
до сих пор каждое выступление для меня -- событие.
В тот миг, когда я стою за кулисами и готовлюсь переступить заветную
черту, отделяющую меня от зрителя, -- волнение подкатывает к самому горлу.
Мучительное мгновение! Но вот шаг сделан -- я вижу глаза людей, я ощущаю их
доброжелательство, их ожидание -- и, боже, как мне сразу делается хорошо, я
словно выздоравливаю после тяжелой болезни, силы удесятеряются, хочется
жить, петь, отдавать себя людям. И если бы не эти часы счастья перед
зрителем, единения с ним -- я бы не смог выдерживать мучительное ожидание
нашей встречи.
Может быть, вначале я потому не знал этих страданий, что был актером
театра и выходил на сцену в роли, в образе кого-то, а не сам по себе. У
актера есть много помощников -- он укрыт от зрителя "четвертой стеной", у
него есть партнеры, пьеса, сюжет, у него есть грим и костюм. Все это как бы
оберегает, защищает его на сцене.
У артиста эстрады есть только один партнер, но у этого партнера тысячи
глаз и сердец. И если артист эстрады не разрушит четвертую стену -- это
будет означать его провал. Потому и наступало для меня облегчение с первым
шагом на сцену, что мне всегда удавалось ее разрушить. Счастливые минуты
жизни!
От этих минут трудно отказаться. Но однажды наступает время... Возможно,
ты еще имеешь право делать свое любимое дело, никто тебе еще не напоминает
про годы, еще говорят о твоих силах и душевном огне... Такие слова приятно
слушать -- ты их слушай, наслаждайся, даже упивайся ими, если хочешь, но
помни главный завет артиста: со сцены лучше уйти на пять лет раньше, чем на
пять дней позже. Постарайся, чтобы тебе хватило на это сил.
Эти юбилейные мысли не прошли даром. Вскоре я перестал выступать с
оркестром, оставшись его художественным руководителем. Многие зрители до
сих пор никак не хотят с этим смириться, не могут согласиться с тем, что
моя фамилия стоит на афише, а сам я на сцену не выхожу. Но ведь никто не
протестует, когда в Государственном ансамбле танца, художественным
руководителем которого является Игорь Моисеев, сам он на сцене не
появляется, и никто не требует, чтобы Надеждина выходила в хороводе
"березок". Но мне пишут и пишут письма с выражением неудовольствия. Неужели
я не имею на это права?
И как это все-таки печально -- иметь такое право! Я понимаю моих
зрителей, пусть и меня они поймут. Я бы и сам хотел выходить на сцену
всегда. Но об этом тоже трудно, неловко говорить прозой...


"Проходит все, я это твердо знаю.
И радости, и горести, как мимолетный сон.
Я в зеркало гляжу и наблюдаю
Неумолимый времени закон.
Он бороздит лицо, меняя очертанья.
Он серебрит виски порошей седины,
Сурово брови соединены,
Глаза уже не те,
но те еще желанья".

"Знаю, юность прошла,
Но зачем эти думы
В мою голову лезут и сердце волнуют?
То они веселы, то печально угрюмы,
Налетают, как шквал, или тихо волну льют.
Словно солнечный диск закрывается тучей,
Словно друга улыбка тоскою покрылась,
Словно гладкий мой путь вдруг взметается кручей,
И спокойная жизнь стала жизнью кипучей.

Может быть, оттого, что промчалися годы?
Чья-то юность чужая стоит у порога?
Ну, а жизнь хороша, несмотря на невзгоды, --
Было много невзгод, но и радости много".

* *

"Машина подана, водитель -- баба. Злится.
В руках ее коса -- судьбы не изменить.
Нет, я не вызывал, но знал, она примчится
И скажет: "Я за вами, хватит жить".

А счетчик щелкает, уже за семь десятков
Нащелкал он. А я все не иду.
Ищи меня, шофер. Давай сыграем в прятки:
Найдешь -- возьмешь. А не найдешь -- поймешь,

Что мне здесь хорошо, что для меня отрада
Петь песни для людей. Живу я неспроста.
Ну, погоди, шофер, не торопи, не надо,
Пусть счетчик щелкает, еще хотя б до ста".

* *

"Взрастают новой жизни семена,
Я вижу светлую судьбу моей отчизны.
Мне нужно, чтоб со мной была она,
Ведь без отчизны нету смысла жизни.
Мне старости не нужен ореол,
Мне нужно молодеть, не быть на иждивении,
И если смело до восьмидесяти дошел,
Хочу идти в обратном направлении.
А с жизнью договор такой я заключу:
До коммунизма смерть пускай меня забудет,
А там уж проживу я сколько захочу,
Поскольку по потребностям в_с_е будет".

"Прекрасно детство, юность хороша,
А зрелость -- мыслей созреванье.
Все эти стадии пройди ты не спеша
И знай, что старость хороша,
Когда сильно твое сознанье
И силу юности сменяет сила знанья".

СЕРДЦЕ, ТЕБЕ НЕ ХОЧЕТСЯ ПОКОЯ?
СПАСИБО, СЕРДЦЕ!

Диски с песнями: Гоп со смыком   Лимончики   Полюшко-поле   Пара гнедых   Жди меня   Одессит Мишка   Лунная рапсодия   Дорогие москвичи   У Чёрного моря   Ах, Одесса моя   Одесский порт   
 Copyright © 2014 - 2017  Leonid-Utesov.ru