Песня дня:      Случайный вальс    



  

ВРЕМЯ БОЛЬШИХ ПЕРЕМЕН


Установилась Советская власть.
Мысль, как жить дальше, не мучила меня.
Я это хорошо знал. В единстве с теми, кто трудится.
Поэтому роли, роли, роли.


Я не помню точно, в какой день 1917 года в Одессе произошло восстание
рабочих. Революционная организация "Румчерод", возникшая еще при Керенском,
призвала одесский пролетариат к восстанию. Рабочие заводов Анатра, Гена,
Шполянского вышли на улицы с оружием в руках, чтобы выгнать белогвардейцев
и петлюровцев и установить в Одессе Советскую власть.
Так получилось, что некоторые события этого дня проходили через мою
квартиру, оказавшуюся в самом горячем месте -- на привокзальной площади. Мы
снимали две комнаты у директора торговой школы, здание которой находилось
как раз против вокзала. На вокзале же сосредоточились отступающие защитники
недолговременного правительства, и рабочие отряды вели наступление на
здание вокзала.
На рассвете неожиданно началась стрельба. Били по окнам, и через наши
комнаты стали пролетать пули. Мы сидели на полу, под подоконниками, не
совсем понимая, что происходит. Моя маленькая перепуганная дочурка все
спрашивала:
-- Папочка, а меня не будут завтра хоронить?
Время от времени, в минутное затишье, я выглядывал из окна, следя за
ходом боя. Мне было видно, как из-за угла дома, что стоял на
противоположной стороне, выглядывала винтовка и голова стрелявшего молодого
парня. После каждого выстрела он улыбался -- и голова исчезала. Вот она
появилась в четвертый раз, но улыбка так и не расцвела -- не успев
выстрелить, он тяжело, всем телом повалился вперед. Винтовка скользнула
дальше, словно стараясь доделать то, что не успел сделать ее хозяин. Но по
земле протянулась другая рука и притянула винтовку к себе...
Вдруг в наружную дверь нашего дома, в которую никто никогда не ходил и
которая изнутри была завалена разными ящиками, всяким барахлом и запасом
картошки, раздался требовательный и торопливый стук. Осторожно я подошел и
прислушался. Стук раздался снова. Но как можно было определить, кто это? Я
крикнул обычное, что кричат на стук в дверь:
-- Кто там?
-- Товарищ, пустите раненых.
Слово "товарищ" подсказало мне, что это были свои люди. Но как открыть
дверь? Я был один, рядом со мной стоял только старик, директор школы. И
женщины. Я крикнул тем, за дверью:
-- Сейчас, погодите! -- И откуда только взялись у меня силы! Как пустые
картонки начал я перебрасывать ящики, такие тяжелые, что в обычном
состоянии вряд ли бы смог сдвинуть их с места. Вот наконец все. Но дверь не
открылась -- много лет уже не открывалась и забухла. Тогда я уперся спиной
в противоположную стену и ногами вышиб эту огромную дубовую дверь.
Внесли двух раненых. Перевязочных средств не было. Женщины побежали за
простыней, которую тут же разодрали на полоски. С невыразимой болью смотрел
я на раненых. Хоть и был я недавно солдатом, но развороченное человеческое
тело видел впервые.
Один из рабочих был ранен так, что ему уже никогда не было суждено иметь
детей. Увидев это, я растерялся и нелепо спросил:
-- Товарищ, что же будет?
А он убежденно ответил:
-- Ничего, товарищ, буржуи за все заплатят.
Наверно, в это время он совсем не думал о своем ранении, а я так и
остался в недоумении, пораженный его оптимизмом.
К утру бой закончился, и мы, жена и я с дочкой на руках, вышли через
проломленную дверь и пошли по площади, усыпанной винтовочными гильзами,
которые со звоном разлетались от наших шаркающих ног. Была предутренняя
тишина, неправдоподобная после этой страшной, гремящей ночи, после
выстрелов и стонов раненых. Тишина была нелепой, непонятной и
искусственной. И мне вдруг показалось, что мы в этой тишине одиноки, словно
на земле исчезли все живые существа. Невольно я крепче прижал к себе мою
маленькую дочь и зашагал быстрей. А рядом тоже быстрее зашагала с
потупленными, почти закрытыми от страха глазами Леночка.
Мы направлялись к моим родителям. Они жили на другой стороне города, где
было не так опасно. Так у папы с мамой мы и остались жить.
Больших боев уже не было. Но неспокойное время приносило одну
неожиданность за другой. Вдруг начали ходить по квартирам отряды матросов и
рабочих. Они отбирали излишки белья, одежды и раздавали неимущим. Это
называлось "День мирного восстания". Приходили обычно в квартиру,
пересчитывали живущих и наличие одежды. И оставляли по потребностям -- на
одного человека одно платье, один костюм, одну простыню, одно полотенце.
Интересно, что актеров и врачей не трогали. Поэтому соседи нашего дома
несли к нам свои вещи на сохранение. И если бы отряды мирного восстания
заглянули ко мне в квартиру, то, конечно, решили бы, что я и есть в Одессе
самый главный капиталист.


Наверное, можно рассказать о событиях той поры в строго хронологическом
порядке, описать их подробно и обстоятельно. Вряд ли мне бы удалось
справиться с такой задачей: слишком я был молод, слишком горячее было
время, слишком частой смена не только событий, но и впечатлений,
переживаний и тревог -- человеческой памяти не под силу сохранить все в том
порядке, как оно происходило.
Конечно, можно было бы пойти в библиотеку, познакомиться с материалами
тех лет и по ним восстановить события. Но тогда это уже будет не моя
история, не мое время. Я же хочу рассказать историю, как она проходила
через меня, одного из миллионов, и как я проходил через нее вместе с
миллионами.
Вскоре после Октябрьской революции Украину оккупировали немцы. Первое,
чем они ознаменовали свой приход, это быстренько организовали украинский
престол и украсили его гетманом Скоропадским. Жизнь повернула на старые
рельсы. В театре тоже. Снова появились антрепренеры и множество всяких
театров и театриков миниатюр, кабаре.
Я был приглашен в Киев, в театр миниатюр, который носил название
"Интимный". В Киев ехал с охотой -- я никогда еще там не был. Пожил,
походил, огляделся и решил, что Одесса все равно лучше.
Конечно, приходилось выступать и с прежним репертуаром, но я считал
делом своей актерской чести постоянно обновлять программу, несмотря ни на
какие события.
На этот раз я придумал себе номер, каких тогда еще ни у кого не было.
Это был номер пародий и имитаций. Вспомнив свою способность изображать
знакомых людей, я выбрал несколько наиболее ярких актерских имен и устроил
"их" маленький концерт. Номер назывался "От Мамонта Дальского до Марии
Ленской" и неожиданно имел большой успех.
Что же это был за номер?
Нет, я не просто передразнивал забавные черточки известных артистов, но
старался схватить особенность их дарования, их исполнительской манеры --
то, что в них нравилось мне самому и что будоражило воображение зрителя. Я,
может быть, только чуть-чуть преувеличивал потрясающее трагическое
глубокомыслие Мамонта Дальского, хитровато-простодушную манеру Владимира
Хенкина, смачную выразительность Якова Южного в его греческих рассказах, а
исполняя душещипательную песенку, старался передать блестящую шантанную
манеру певицы Марии Ленской.
Эти шаржи были в полном смысле дружескими, я не допустил бы в них ни
одной детали, ни одного слова, которые могли бы хоть как-то задеть
обожаемых мною таких разных и таких великолепных -- каждый в своем роде! --
мастеров.
Исполнял я этот номер дней семь-восемь под аплодисменты и смех.
"Счастливая" мысль сделать его своим пожизненным жанром не пришла мне тогда
в голову. Но по закону сохранения материи и энергии, в нашем мире ничего не
пропадает. Эта мысль пришла (много позже) в другие головы, и они уже не
захотели с ней расставаться.
Сегодня жанр так называемой эстрадной пародии и имитации стал довольно
распространенным и превратился для некоторых исполнителей в постоянный и
незыблемый творческий профиль -- он стал жанром их жизни. Но не всем
удается держаться на достойном уровне. Некоторые понимают свою задачу
несколько примитивно -- хорошо показывают чужие лица, но забывают
приобрести свое собственное. О таких у меня даже сложилось
мнение-эпиграмма:

"Мы все произошли от обезьяны,
Но каждый путь самостоятельный прошел.
А этот видит счастье в подражанье.
Ну, значит, он, как видно... не произошел".

Назвав имя Марии Ленской, нельзя не сказать хоть несколько слов об этой
феноменально доброй женщине, которая прожила причудливую и даже трагическую
жизнь.
Дочь бедных родителей, из глухого провинциального городка, ничем не
примечательная внешне, она благодаря своему большому таланту и счастливому
стечению обстоятельств стала одной из самых знаменитых шантанных певиц
России или, как тогда говорили, шантанной звездой первой величины. Вокруг
нее вертелись десятки поклонников, и она вела типичную жизнь дамы
полусвета. Со славой пришло и богатство. Денег на шантаны не жалели. В
Киеве, на Прорезной, Мария Ленская имела собственный многоэтажный дом. А
пуговицами на ее, по тогдашней моде, высоких ботинках служили бриллианты.
Однако близкие ей люди знали, что все это мало ее радует. Выставляя
напоказ свое богатство, она лишь делала то, что требовалось от шантанной
знаменитости, -- драгоценная оправа считалась для подобных актрис первой
необходимостью. Ведь чем дороже была оправа, тем выше ценилась артистка.
Но Мария Ленская умела тратить деньги и с более глубоким смыслом.
Приезжая в какой-либо город, где имелся университет или какое-либо другое
высшее учебное заведение, она приходила к ректору и спрашивала, много ли
студентов задолжали плату за обучение. Узнав сумму, она тут же выписывала
чек.
Потом она постарела, обеднела и умерла забытая, безвестная, всеми
покинутая. Когда вспоминаешь подобные актерские судьбы, невольно приходят
на память стихи Беранже:

"Она была мечтой поэта,
Подайте Христа ради ей..."

Вот уже сколько десятилетий люди, читая эти строки или слушая песню, с
грустью думают о судьбе старой актрисы, впавшей в нищету и просящей
подаяния на улицах большого города:

"Она соперниц не имела,
Подайте Христа ради ей".

Несчастная, всеми покинутая, бродит она по городу, никем не узнаваемая.
Когда-то ее окружало всеобщее признание, успех на сцене, а сегодня...
"подайте Христа ради ей".
Поистине трагична судьба постаревшей актрисы в условиях буржуазного
общества, если у нее нет близких, которые могли бы о ней позаботиться, или
если она не сумела "сколотить капиталец". Да и у старых актеров,
вынужденных покинуть сцену по возрасту, судьба не лучше.
Но если бы Беранже жил в наше время, ему вряд ли бы пришла мысль
написать свое знаменитое стихотворение "Нищая". Особенно если бы он побывал
в московском или ленинградском Доме ветеранов сцены Всероссийского
театрального общества.
Ленинградский Дом ветеранов в свое время был создан по инициативе
замечательной русской актрисы Марии Гавриловны Савиной. В те
дореволюционные годы, когда по ухабистым, извилистым дорогам необъятной
страны брели "счастливцевы" и "несчастливцевы" "из Керчи в Вологду" и <и3
Вологды в Керчь", судьба российских провинциальных актеров была подобна
судьбе героини стихотворения Беранже. Но были люди с добрым сердцем,
понимавшие, как нуждаются в помощи их провинциальные собратья по искусству.
О М. Г. Савиной написано много воспоминаний, где она предстает властной,
склонной ко всяким закулисным интригам актрисой, и это не лишено основания.
Но за пределами императорского Александрийского театра с его тогдашними
нравами она была человеком отзывчивым. С необычайной энергией и
настойчивостью она довела свою мысль о создании убежища для престарелых
артистов до реализации. В 1896 году Дом был организован. Он был назван
"Убежище для престарелых артистов". Это было небольшое здание на
Васильевском острове, и, конечно, оно только в малой степени могло
удовлетворить нуждающихся в его гостеприимстве старых артистов.
Сегодняшние Дома ветеранов сцены совершенно непохожи на то старое
убежище. Сегодня -- это современные дома со всеми удобствами, где жизнь в
преклонном возрасте делается радостной и беззаботной. В каждой детали
чувствуется забота о человеке. Архитектура, экстерьеры, интерьеры,
обстановка -- во всем видна рука художника. Комнаты обставлены большей
частью мебелью самих живущих, и это создает вполне домашнюю обстановку
жизни. Комнаты украшены картинами, портретами, статуэтками, всем тем, что
было собрано за долгую творческую жизнь и что говорит о пройденном
актерском пути. Да, это чудо-дом.
Я хорошо знаю Ленинградский Дом ветеранов сцены. Когда-то это был
небольшой домик, где жили десять человек.
Сегодня здесь восемь корпусов, где живут около двухсот старых артистов.
Когда-то -- убежище, сегодня -- санаторий. Своя амбулатория с
физиотерапевтическим кабинетом, электрокабинетом, водолечебницей. Здесь все
методы современной медицинской науки. Библиотека насчитывает шесть тысяч
томов, среди которых есть и уникальные экземпляры. Удобный театральный зал,
где кроме кино устраиваются спектакли и концерты как силами самих ветеранов
сцены, так и артистами более молодого поколения, с радостью выступающими
перед этой по-доброму отзывчивой и умудренной в искусстве театра
аудиторией. Есть в Доме и своя стенгазета и красный уголок.
Было бы ошибкой думать, что ветераны сцены -- это творчески
успокоившиеся люди. Нет. Настоящий артист не может жить, не переживая
творческих радостей. Поэтому многие из наших ветеранов продолжают любимое
дело. Они организуют бригады-группы, выезжают на заводы и выступают в
обеденный перерыв перед рабочими. Они посещают школы, высшие учебные
заведения, беседуют, поют, читают, играют. И мне кажется, что вот это
продолжение творческой деятельности во многом сохраняет их духовную юность.
Так все изменилось в судьбе артиста, что хочется обратиться к Беранже и
сказать ему:

"О, Беранже, обитель эта
Прекраснее дворцов, ей-ей.
Актрисы, что мечтой поэта
Когда-то были, нынче в ней
Живут прекрасно. Отдыхают.
Частенько Беранже читают
И ночью белой или синей
Грустят над вашей героиней".

Но я слишком забежал вперед. Вернемся в двадцатые годы. На Украину.
Чего только не случалось в этот путаный период жизни Украины с
восемнадцатого до начала двадцать первого года, пока прочно и навсегда не
установилась Советская власть. Немцы и Скоропадский, петлюровщина и
махновщина, интервенция иностранных войск, французы, греки -- если все это
описывать, для истории моей скромной жизни не останется места. Да и не
упомнить всего. Давно и неоднократно было замечено, что странно работает
память человеческая. Значительные события уходят, забываются, а мелкие,
частные подробности остаются в мозгу навсегда.
Разве не странно, например, что из всего моего раннего детства -- еще до
лежания под дверью музыканта -- мне запомнилось, как я и моя сестра --
трехлетние двойняшки, оба в красных платьицах в черную клеточку, ходим по
диагонали комнаты из угла в угол навстречу друг другу, поравнявшись,
кланяемся и говорим "здрасте". Потом идем в обратную сторону и делаем то же
самое. Наверно, мы играли во взрослых, но почему именно это должно было так
ярко засесть в голове, и сам не пойму. Но это детство, оно причудливо и не
всегда поддается логическим объяснениям взрослых.
Но вот пришли более значительные события, а помню из них отдельные
эпизоды, не первой, так сказать, величины. Может быть, в этой особенности
человеческой памяти есть свое рациональное зерно? Великие события и так не
забываются, их помнят народы, а в маленьких эпизодах сохраняется как бы та
почва повседневной жизни, из которой вырастают события большие.
Вот, например, один из таких застрявших в памяти осколков времени. Это
было в восемнадцатом году. Я приглашен в Гомель, мы готовим программу для
открытия ресторана-кабаре, что-то вроде "Летучей мыши". Все идет хорошо, но
вдруг антрепренер вспоминает, что у него нет белых скатертей и салфеток.
Достать этот ресторанный инвентарь, да еще в таком большом количестве, в то
время было немыслимо. Антрепренер в отчаянии: из-за такого пустяка может
все сорваться. И тут меня осенила мысль. Я спросил хозяина:
-- А белую бумагу вы можете достать?
-- Можно достать газетную.
-- Прекрасно! Покройте столы белой бумагой и крупно красиво на ней
напишите: "Лучше чистая бумага, чем грязная скатерть!"
Посетители восприняли это как забавный кабаретный трюк, вполне в духе
времени.
Но Гомель запомнился мне не только этим эпизодом. Здесь произошло мое
знакомство с Аркадием Тимофеевичем Аверченко, которого я знал и любил по
его остроумнейшим рассказам.
Он приехал в Гомель с целой группой журналистов и сразу же пришел в
театр, в котором приютилось наше кабаре. Сначала шли спектакли театра, а
после одиннадцати начинали мы. (Впрочем, я играл и до одиннадцати.)
Гомель был переполнен, приезжим устроиться было почти невозможно. Я
пригласил Аверченко к себе, и он несколько дней жил со мной в маленькой
комнатушке. Маленькие комнатушки удивительно сближают людей!
Не без основания принято думать, что писатели-юмористы в жизни обычно
люди грустные. Слишком много они видят и понимают. Я в этом не раз
убеждался. Но жизнерадостный, веселый, Аверченко опровергал это мнение
сразу же. Он сам любил посмеяться и любил посмешить других. С ним было
удивительно интересно. Он все время выдумывал юмористические положения.
Когда мы укладывались, например, спать, и я, по молодости лет, быстро
засыпал, то Аверченко, завидуя этой благодати и не желая оставаться в
одиночестве, едва только начинал я посапывать, выкрикивал:
-- Дядя Ваня! (Дядя Ваня был арбитром чемпионата французской борьбы).
Где Заикин? (а это был знаменитый борец).
Я вздрагивал и просыпался. Аверченко выдерживал паузу и, убедившись, что
я в состоянии понимать человеческую речь, как бы за Дядю Ваню говорил:
-- Заикин у постели больной матери определяет сына в гимназию.
Я с удовольствием смеялся этой абракадабре что не мешало мне тут же
легко и без усилий снова уходить в сон. И снова раздавался возглас:
-- Дядя Ваня! А где Кащеев? (еще один борец, гориллоподобный человек,
почти совершенно неграмотный).
Проделав ту же игру, Аверченко отвечал:
-- Кащеев на Волге изучает историю римского права. -- Я снова
покатывался от смеха, представляя себе Кащеева, читающего по-латыни.
В свободные вечера я брал в руки гитару и пел песни. Аверченко задумчиво
слушал меня, и за стеклами очков я видел вдруг загрустившие добрые глаза.
Наверно, несмотря на большую разницу лет, мы могли бы с ним подружиться
-- уж очень согласно звучал наш смех. Со времени нашего знакомства прошло
пятьдесят три года. Аверченко давно уже нет на свете. Но его портрет с
трогательной надписью: "Талантливому Утесову с благодарностью за теплый,
ласковый прием и вечерние песни. Аркадий Аверченко" -- всегда висит в моей
комнате.
Ах, зачем же сделал он, замечательный сатирик, эту нелепость, эту
обидную, роковую ошибку -- покинул свою родину? Какой же пеленой застлало
ему в этот миг глаза? Есть какая-то странность в том, что Аверченко не
понял и не принял революцию, что она испугала его. Ведь он никогда не был
монархистом и не считал нужным скрывать свою антипатию к самодержавию. В
своем "Сатириконе" он открыто высмеивал все, что с ним связано, критиковал
чиновников, подчас не взирая на ранги. В памятные дни семнадцатого года все
ждали, как отнесется Аверченко к отречению Николая от престола.
Было известно, что Николай на понравившейся ему государственной бумаге
-- проекте, донесении -- в верхнем углу обычно писал резолюцию: "Прочел с
удовольствием. Николай". И вот Аверченко выпустил номер "Сатирикона" и на
первой странице напечатал полный текст отречения Николая, а в верхнем углу
написал резолюцию: "Прочел с удовольствием. Аркадий Аверченко".
И вот он покинул свою родину. А потом написал книжку "Тысяча ножей в
спину революции". Ленин назвал эту книжку "талантливой" в тех местах, где
Аверченко пишет о том, что хорошо знает, несмотря на то, что писал ее
человек, озлобленный до умопомрачения. [В. И. Ленин, Собрание сочинений, т.
33, изд. 4, стр. 101 -- 102.]
Та наша встреча была единственной -- больше я его не видел, я видел в
Праге только его могилу...
Из Гомеля я снова вернулся в Одессу, а там снова была неразбериха. В
портовом городе положение меняется чаще, чем в других местах. Только что
были немцы со Скоропадским, и вот уже самих немцев разоружают французы и
греки -- в Германии революция. В этой суматохе другой раз сам не знаешь,
что делаешь. Одно время я даже не выступал на сцене, а служил адъютантом у
брата моей жены, который, пока в Одессе была Советская власть, был
уполномоченным "Опродком-запсевфронт и наркомпродлитбел", что означало:
"Особая продовольственная комиссия Северо-западного фронта и народного
комиссариата Литвы и Белоруссии". Я ходил в черной кожанке, увешанный
оружием, -- справа висит маузер, за поясом наган. Ах, какая это была
импозантная фигура! Однако длилось это недолго, ибо опять пришли белые.
С их приходом в Одессе возник Дом артиста.
Как странно, в одно и то же название люди могут вкладывать совершенно
различное содержание. Сегодня тоже есть Дома актеров. Там бывают вечера,
лекции, работает университет культуры, иногда показывают фильмы.
У белых же "Дом артиста" в девятнадцатом году в Одессе представлял собой
следующее: первый этаж -- бар Юрия Морфесси, знаменитого исполнителя песен
и цыганских романсов; второй этаж -- кабаре при столиках, с программой в
стиле все той же "Летучей мыши"; третий этаж -- карточный клуб, где
буржуазия, хлынувшая с севера к портам Черного моря и осевшая в Одессе,
пускалась в последний разгул на родной земле. Как они это делали, я
наблюдал не раз, ибо участвовал в программе кабаре вместе с Изой Кремер,
Липковской, Вертинским, Троицким и Морфесси.
Все это было частным коммерческим предприятием, приносившим хозяевам
солидные доходы.
Кремер выступала со своими песенками "Черный Том" и "Если розы
расцветают". Она пришла на эстраду тогда, когда в драматургии царил Леонид
Андреев, в литературе -- Соллогуб, а салонные оркестры играли фурлану и
танго. Песни Изы Кремер об Аргентине и Бразилии -- она сама их и сочиняла
-- были искусственны. Ее спасали только талант и темперамент.
Вертинский выступал в своем костюме Пьеро, с лицом, густо посыпанным
пудрой. Он откидывал голову назад, заламывал руки и пел, точно всхлипывал.
"Попугай Флобер", "Кокаинеточка", "Маленький креольчик"...
В Доме артиста я был, что называется, и швец, и жнец, и на дуде игрец.
Играл маленькие пьесы, пел песенки, одну из которых, на музыку Шуберта
"Музыкальный момент", распевала потом вся Одесса. Ее популярность
объяснялась, может быть, тем, что в ней подробно перечислялось все то, чего
в те годы не хватало -- хлеба, дров, даже воды.
В этой программе были не только те обычные жанры, в которых я себя не
раз уже пробовал, но и новые. Я придумал комический хор. Позже я узнал, что
такие хоры уже были. Но свой я придумал сам. Внешне, по оформлению, он
случайно кое в чем и совпадал, но в отношении музыки мой хор абсолютно ни
на кого не был похож. Хористами в нем были босяки, опустившиеся
интеллигенты, разного рода неудачники, выброшенные за борт жизни, но не
потерявшие оптимизма и чувства юмора. Одеты они были кто во что горазд и
представляли из себя весьма живописную компанию. Такие на улицах в это
время попадались на каждом шагу. Под стать им был и дирижер, этакий
охотнорядец с моноклем. Дирижировал он своим оригинальным хором так
вдохновенно и самозабвенно, что манжеты слетали у него с рук и летели в
зрительный зал. Тогда он, обращаясь к тому, на чьем столе или рядом с чьим
столом оказывалась манжета, в высшей степени деликатно говорил:
-- Подай белье.
Исполнителями в этом хоре были многие известные тогда и интересные
артисты.
Репертуар у нас был разнообразный. Но одним из самых популярных номеров
была фантазия на запетую в то время песенку:

"Ах, мама, мама, что мы будем делать,
Когда настанут зимни холода? --
У тебя нет теплого платочка,
У меня нет зимнего пальта".

У пианиста и хора в унисон звучала мелодия, а я на ее фоне
импровизировал бесконечное количество музыкальных вариаций.
Если бы меня сегодня спросили, что было предтечей моего оркестра, то я
бы сказал -- этот комический хор. Не случайно я не оставил его после
нескольких дней показа, как это обычно бывало с моими номерами, я застрял
на нем довольно долго, чувствуя, что не исчерпал его возможностей до конца,
и выступал с ним не только в Одессе, но и в Москве и в Свободном театре
Ленинграда.
Как раз в то время в Одессу приехала группа артистов Московского
Художественного театра. После своих спектаклей они нередко приходили в Дом
артиста. И тут уж я давал себе волю и, что называется, выворачивался
наизнанку.
Очевидно, художественникам я тоже понравился, и как-то в один из вечеров
вся их группа собралась в отдельном кабинете, пригласили меня. Сколько же
выслушал я от них теплых и ласковых слов, и на каком же я был седьмом небе!
Но кто-то в этой симпатии художественников к кабаретному артисту узрел
угрозу русскому театру, отход МХТ от его чеховской линии. И журнал
"Мельпомена" напечатал передовую статью некоего Л. Камышникова, которая
называлась "От Чехова к Утесову". Статья заканчивалась следующим выводом:
"Разве не симптоматично, что и Книппер, и Качалов, и мы сами самым ярким
явлением в театре считаем сейчас выступления Леонида Утесова в Доме
артиста?" -- Почему обязательно надо "или -- или", а почему нельзя "и --
и"? -- этого я до сих пор понять не могу...

Диски с песнями: Гоп со смыком   Лимончики   Полюшко-поле   Пара гнедых   Жди меня   Одессит Мишка   Лунная рапсодия   Дорогие москвичи   У Чёрного моря   Ах, Одесса моя   Одесский порт   
 Copyright © 2014 - 2017  Leonid-Utesov.ru